Elihu

Они шли в лес. Жили они в этом лесу. И ничего нет в этом удивительного. Ни в этом, ни в этом лесу нет ничего такого, чему стоило бы удивляться. Ведь можно же и без удивления, только с легким присвистом, мол, ого!, ну и все. Свиснули и ладно, еще сплясать можно, коленца выкинуть -- того и гляди, чтоб с самих диву не дались. А так, чтобы ох и ах да как же тах -- нет, это все пустое, давайте обойдемся без этого. Так вот, иногда по надобности они уходили из леса. А иногда по необходимости. Иной раз по неотложным делам, а иногда как раз по делам давно отложенным и чуть ли не просроченным, таким, что тут или бросайся и делай их или бросай их и считай мух с недовольным настроением.

А в этот день, видимо, как раз после одной из таких надобностей, возвращались они. Ну вот идут, возвращаются, значит. Дела, наверное, совершили. Ну как, спросишь, возвращаются? Описать, что ли... Ну, это, так, боком... нет, не боком... ну и не спиной же, не в кино же пленку назад крутим. Вот что я тебе скажу -- если не знать, что они возвращаются, так это от идти отличить вообще нельзя. Ну ничуть. А идти ты знаешь как это, так что описывать не буду, а то если еще и идти описывать, так что вообще останется утвердившимся? Идти... Ну это ногой одной, потом ногой другой, раз-два, раз-два. Это если ног две -- раз-два, а если три -- вальс получается? Мол, они возвращались вальсом, хе! Ну да ладно, вернемся на круги. Про возвращение я знаю, потому что живут они там, куда идут -- про это я в самом начале сказал без утайки. Вот, вторым предложением, у меня тут все записано. Вот что значит крупица знания, сразу такие отличия возможными делает.

Так вот, эти они. Как же бы их так описать, чтобы уж точно и наверняка, без неточностей и именно их самых и ни с кем не спутать. Ведь много бывает похожих таких, и с виду, и голосом, характером тоже. Про имена что и говорить, имена называть, что воздух впустую месить -- таких, знаешь, сколько. Ну пусть хоть так и так. И истории бывают чем-то сродни и места жительства. И места жительства сродни историям, которые в них происходят. Тогда и восклицают, а чаще, ясное дело, про себя думают -- ага, где-то я такое уже слышал, да-да, припоминаю, такие-то параллели провожу, выводы и обобщения делаю.

В лесу у них... Эх! Ведь одно неточное слово и все, не о них будет рассказ, не они выйдут. Много ведь всяких, о каждом можно разное написать, но сегодня очень хочется именно про этих, ну их самых. И им... А может им и все равно, может они идут себе в лес и вообще не замечают, что вот на них смотрят и сразу записывают -- и о походке их, и о направлении движения... Да и как заметят -- они-то вон где, а мы-то где. Я бы тоже там шагал или возвращался, будь я на их месте. И не досуг им замечать, потому что легко у них на сердце от хороших дел сделанных и на носу праздник большой и нужный. Какой праздник, точно не скажешь, ведь в лес-то они еще не зашли, еще только подходят к нему, а за деревьями особенно и не рассмотришь, к чему приготовления ведутся, по какому случаю. Но вот, слышу... никак уже в лес вступили, в самую гущу.

А в лесу у них... Эх! Как же у них в лесу-то?.. А так, что за-ка-чаешься! Знаешь, каково это, лес? Знаешь же -- идешь, нога во мху иголками припорошенном чуть утопает, тут черничные кустики, там вроде как земляничные, бузина, наверное, тоже. Запахи, ароматы. Птицы, наверняка, тоже, как и везде, а в пуще особенно, а к тому же еще дятел и кукушка. Сойка? Ну, может быть, я соек, если честно, и не видел, так что если и увижу, не узнаю. Может и видел как раз, да не узнал, словно в подтверждение своих же слов. Зато удод. О, да! Удод -- птица-зверь, хохолок вверх вскидывает, вверх, клюв вниз загибает, вниииз, ни с кем не спутаешь. Вот и у них так -- словно лес кругом, будто отовсюду ели мохнатые лапки протягивают с пригоршней шишек, сосны гордыми стволами под небо уносятся, осины всяк свой подосиновик предлагает, тоже и березы -- пупышками наливаются. И они -- как в лес вошли, сразу с ними такое приключаться стало -- и мох, и сосны и даже черника -- а пока они двигались к самому тому месту, где они жили, насобирали этой черники совершенно замечательное количество и наелись столько же. Шишки не ели и не собирали, просто любовались на них, приговаривая так -- шишечки. А птицу услышат, тоже думают -- пташечка.

Чувствую, и малой доли не сказал о них, что можно было, так, обозначил только, нить наметил. Да и про праздник я у них говорил. Но пока к нему только приготовления ведутся, еще время есть, и, если захочешь, я за ними поприсматриваю и расскажу все как на духу.

Дети, ну ка, дети, немедленно ответьте -- вы дети или взрослые, вот вопрос простой вам. Ответьте же не медлите, не мешкайте, не ёрзайте, откуда наливаете вы столько всяких разностей? Откуда? Загудели дети, зажужжали взрослые эти, которые скоро уже станут такими, что и не тут-то было, и выдали ответ. Он всплыл как большой пузырь в горячем озере, заухал, взмыл, тут кто-то почесал за ухом, другой взвыл, а еще заорали. Ну где вы такое видали -- они опять совсем не молчат и вовсе тихо себя не ведут. Да это и не плохо, иначе бы вы охали, но пока они опять не разгалделись всласть дадим им скорее вот что:

А теперь, дети или взрослые, рослые и храбрые, давайте тренировать воображение.

- Представьте себя на необитаемом острове
- ... ну, это просто!
- И как на острове этом растут деревья
- ... в это мы охотно верим!
- А вот на деревьях сидят птицы
- ... тут нам нечему удивиться!
- У птиц этих в клювах по зерну-горошине
- ... ну... а вот если б мороженое!

- А теперь, только подумайте, на острове этом живет большой мужик в телогрейке
- ... эвон-ка!
- На ногах у него калоши
- ... ну и хорош же он!
- И шапка на голове
- ... а у нас их целых две!
- Головы или шапки?
- ... конечно же кепки, а голов у нас целая охапка!
А еще у нас вязанка рук...
- Не перебивайте, пожалуйста, вот так вдруг,
Так вот, продолжаем,..
- ... и мы вас за это любим и уважаем!

Мужик этот ходит на берег каждый день. Он ловит шапкой горошины, которые птицы роняют из клювов. Каждый раз обходит он под деревьями весь остров и шапка наполняется доверху. Взглянув на уходящее солнце, идет мужик к бабе и несет ей в подарок будущую кашу. Потому что сварить зерна ничего не стоит, а как сваришь, так и каша, прямо кваша, просто чаша загляденье, так и полнится она. В доме сразу шум, веселье, каши все хотят отведать. Отведать все хотят, только ее еще нет. Только зерна есть еще. Сваришь зерна, будет каша. Только зерен нет пока. Есть только внимательные глаза птиц с отражением в них моря и зернами в клювах. А еще будущий мужик, который спит и думает, что идет он за кашей к морю с расставленными руками и целыми пригоршнями сгребает ее в шапку, как приносит он шапку эту к грезящейся ему бабе и кладут они зерна в горшок, накрывают кастрюлей и разводят под ней огонь, как разбухают зерна в кипящей воде и... а до того, как положить зерна в огонь, дарит он их в руки той бабе, ради которой он пошел за кашей. И тогда уж они вместе занимаются приготовлением и очагом.

А что птицы? Птицы не спят. Ведь должны как-то горошины появлятся в их клювах, но мужик не знает как. Ему бы мельком на закат взглянуть и каши набравши побыстрей сквозь гущу в самую середину острова пробежать, разлапистой своей походкой в калошах, а там его уже очаг огненный будет ждать. Просто нет времени у мужика об этом подумать, путь далекий, каша сладкая, а зерна только на берегу в клювах. Придет наверняка время, когда задумается мужик, откуда же зерна в клювах. И баба задумается, откуда у мужика зерна. Если только она и без того уже не знает. А нам-то это известно. Только как у птиц зерна появляются, мы тоже не знаем, мы-то спим, пока птицы не дремлют. И в это время как-то умудряются они и на берег выйти, и на деревья усесться и клюв открыть и... а тут уже и восход и шум в чаще -- идет уже мужик за кашей. Пришел, видит, зерна в клювах, так опять не выяснилось -- каким образом?

Да и сами мы откуда ни возьмись. Едим мы эту кашу, и вот что спрашивается -- как мы на этом острове оказались, дети? Взрослые, ответьте. И каши не оказалось слишком -- и хватило на всех, и лишней не осталось. Будто из каждого зерна ребенок вырос, а когда подрос, и стало их много, принялись они кашу есть тоже. И вот заняты они кашей, а сами себя спрашивают -- откуда мужик взялся и баба откуда и каша у них такая хорошая. И не только себя спрашивают, но и других, тех что вокруг. Вот и у мужика спросили, не знаешь ли. Тот плечами пожал, откуда знать-то, не задумывался я еще об этом. И у бабы спросили, та плечами не пожала, только улыбнулась и самому маленькому в ладоши каши подложила.

В детском саду дети. С детьми занятия, каждый день. Их заставляют играть в мяч, прыгать через скакалку, прыгать через коня, прыгать через овцу. Прыгать через козявочку. Им предлагают развивающие игры. Им предлагают весело и занимательно провести время. Через козявочку. Лена принесла ее и учительница сказала: Дети, смотрите, что принесла Лена. Через коня мы уже прыгали, прыгали так же и через овцу, давайте попробуем что-то новое, давай, Лена, козявочку сюда, будем через нее прыгать. Лена. Лена -- повторили дети, неси-неси козявочку сюда.

А напрыгавшись, дети говорят: мы хотим зубрить-зубрить. Мы хотим учить таблицу умножения пожалуйста! Мы хотим стать умнее и образованными. Нет-нет-нет, дети, нет, давайте играть в мяч. Вот вам мяч. Вот вам краски, давайте рисавать. Давайте наресуем этот мяч, а потом сыграем в него. Игры с мячом как футбол, волейбол и в козявочку. Они развивают вас, они развивают ноги и воображение. Чтобы попасть мячом там, надо вообразить, как вы уже туда попали, надо вообразить это. Только представьте, дети, это так здорово! Игры с красками это тоже рисовать на холсте, на бумаге, акварелями, рисовать гуашью. Дети, знаете какая гуашь? Она как земля без воды, вся в трещинках. Дайте ей немного воды, пусть по ней потечет. Так славно, по гуаши течет вода, по бумаге течет гуашь. Коля, дай я тебе дам кистички. Дай Коля возьми кисточки рисуй. Мы, воспитатели детского сада, мы любим вас и хотим, чтобы хорошо, хорошо было с вами и развились вы в зрелых личностей всестороннеразвитых, как почти мы. Только мы не совсем, а вы будете еще лучше нас, даже нас прежних и вы станете большими-пребольшими, как подсолнухи.

А дети прислушались, но потом опять зароптали -- топ-топ-топ. Дяди воспитатели, тети воспитательницы, мы знаем вас с детского сада, мы вас любим и хотим стать почти такими же как вы, хотя бы такими же большими и взрослыми. Мы хотим считать в уме и решать примеры. Давайте мы зададимся задачей построения треугольника. Мы хотим вычислитъ его площадь и быть умнее-умнее и мы хотим писать диктант. Очем-очем просим вас, продиктуйте нам куру-рябу и миклухо-мазая и мы запишем это все в наши тетрадки, от прилежания высунув язычки, наши маленькие детские язычки. Мы маленькие дети и у нас все маленькое. А вашими взрослыми языками вы будете цокать и кивать головой -- так, какие у нас прилежные дети, пишут диктант ловко так, цок-языком. Языки у вас большие и взрослые, как у нас, когда мы станем такими же, как вы, и снова пойдем в детский сад, воспитывать таких же, как когда-то вы, детей.

Дети, давайте так, мы сейчас все порешаем-порешаем, потом все запишем и сразу станем прыгать в мяч и танцевать. Красками давай нарисуем танец, восхитимся им и станцуем. Вот так, вот так, под музыку. Музыку мы напишем акварелью, ноту тут и ноту там, ногу так и руку в бок -- танца па вслед за кисточкой повторим, ногами по полу. Пальцы на ногах кисточками растопырить и прямо по полу рисовать -- вам в радость и в нам. Возьми это в рамку -- и вот, картина. Нарисованную музыку давайте петь хором и соло. В одиночку мы поем, мы поем и вдвоем, и по-трое и потрем. И помоем и потрем, если место мы ушибли, то водой его помоем и ручонками потрем.

Тут пришли родители забирать детей и поднялся страшный гам. И не стало понятно, кто горевал с плачем, а кто громко рассказывал, что натворил Колька и как ловко Лена нарисовала козла, высчитав обьем и уточнив амплитуду, перемазавшись по уши в краски, с мячом под мышкой, но довольная и еще влепила Кольке затрещину за неправильное возведение в корень. А об этом как раз стоило бы узнать, но и так все будет понятно -- ручейки детей с родителями растекаются из пруда детского сада по окрестным улицам и перекатываясь барашками они им прожурчат все-все.

Нечеловеческих усилий стоило Василию подняться этим утром. Глаза открывал осторожно, опасаясь потока резкого света. Со стоном перекатил он ноги и сел на край кровати, подперевшись руками. Глаза уставились долу, зависнув над полом и мало что различая -- все было покрыто туманом, снаружи и внутри.

Василий, зачем ты это наделал?! Зачем ты ел просроченные продукты и всю ночь страдал животом? Зачем ослабевший и невыспавшийся сидишь на краю пропасти нового дня, не в силах сделать даже первый шаг на встречу роднику кухонного крана, чья проточная вода способна облегчить теплую влагу с твоего лица и разлепить слипшийся рот. Он не мог бы на это ответить, немой свидетель своего осуществления.

Вот он сидит, покачивая головой. Может быть в ней гудит устоявшийся ритм. Может быть это только через одно лето созреющая мысль. Можно взять его за руку и вывести на улицу -- посмотри, вот воздух и как он свеж, какие облака окутывают этот день. Он бормочет и смотрит невнятно вниз. А она говорит, когда-то я любила тебя или это было похоже на то. Ты истратил весь запас моих чувств и теперь мне пусто и легко и ветер может унести меня в любую минуту, стоит мне выйти из комнаты полного штиля. Там за окнами деревья наливаются белыми лепестками будущих вишен, я одену платье их цвета и весело зашагаю на рынок, размахивая сумкой и волосами, в тени которых дома высунули языки распахнутых подъездов на распалённую светом улицу. И забыв ни о чем думать, я куплю яблоки и положу их под забором завтрашнего утра на память об этой походке и волосах и тени, в которой на секунду может укрыться от слишком назойливого солнца случайный прохожий, как и я, шагающий мне на встречу.

Василий спустился из квартиры на лифте и вышел на покосившееся крыльцо. Руки неверной ощупью искали крошки табака и спички. В левом негрудном кармане заныла вчерашняя кость. Сухие губы не слушались, но сигарету удержали. Кроме как до ближайшего магазина идти было некуда и он сел на лавку. Птицы и люди двигались через его взгляд неясно и пустынно, оставляя после себя в памяти кратковременные вмятины, как на невысохшем асфальте.

Вечером пришел сосед и принес пакет протухшей рыбы. Достал мятую газету, медленно расправил ее на столе ладонью. Выложил на нее две рыбины, начал очищать чешую, потрошить их. Все приготовив, радостно потер руки и посмотрел на Василия. Тот ответил взаимностью. В дверь позвонили, зашел кто-то еще. Предстояла ночь.

Майонез и кетчуп -- два родные брата. Крепка их поступь, тверд их вкус, не поддается он внезапным влияниям и порывам, скалой стоит в мимолетности чувств. Два брата родные, как две сестры. Обнявшись спинами льнут друг к другу. Две сестры, создания нежные, полные груди их лоснятся ослепительным блеском, взывая вкусить, языком прикоснуться, втянуть ноздрями раскрытыми. С ладони на ладонь перепрыгивают они как легкие лани, поднося хлебушек к самому рту мироздания.

Майонез и кетчуп -- богатыри неразлучные. Извергают фонтанами струи любви и нежности к окружающему съестному. Поражают стрелами воображение на расстоянии, на пути вытянутой руки встают защищающей стеной ароматов и радужного блеска. Слава их раздается громом пустых банок и тюбиков.

Двумя полноводными реками истекают они из раскрытых зевов своих сосудов. Любимая с любимым -- переплетаются они в изнеможении взаимного обещания. Инд и Ганга, священные токи полноводной груди. Питают они хлебные нивы, орошают сутью овощные поля, скатертью длящиеся до горизонта, вскармливают плоды и всходы на радость идущим.

Безбрежные воды белоснежной бордовости, краснеющие пеной цвета слоновой кости. На солнце блестит майонеза капля неограненным алмазом. Рубином мерцает рядом с ним капля кетчупа. Среди маковых полей яблони расцвели, белый снег збрызнут криком раненого оленя. Белый день сочится сквозь марлю сетчатки, языками лижет красный огонь заходящего солнца нёбо раскрытого рта. По холодильнику стекают красные струи. Белые кляксы на красном дощатом полу. Не найти опять мне приправ к моему застолью. Но вот, что-то тут, в кухонной глубине, холод взгляда сменяется теплом вкуса и руки уже чувствуют красное и белое.

Сегодня приходил монтер. Кто тут у вас, где течет? Сам - во весь рост, отвертки через плечо, из ушей волосы. Пышет праведной отвагой - скромно закурил. А все что - все рядышком стали. Это значит уважают. Человек занятой, с умением пришел. Свет дарит, воду ведет, и думать не моги усомниться или поперек стать - враз заметит и на вид выставит. А за окном уже морозы с метелями, куры со свиристелями. Может этого всего и нету там, может и не у нас, ну а как есть? Сразу не скажешь, а перед человеком смотреть не побежишь - никак на вид хочешь.

Что же, все молчат - смотрят, что дальше будет. Вроде и шевеление началось, скрипы утробные, дыхание так на бок и валится - сел. Сел, газету достал – читает. Чу – смех услышал. Чу – муха между крыл почесалась. А про то уж он прочел в листках печатных. Вот и про нашу сторону пишут – такого-то числа, по таковой причине потек кран, да не преисполнился, а только пуще прежнего. И совести никакой нет. У монтера есть. У крана – нет. Даже у нас одна на всех, но собралась. А он – срам один, да два глаза. Смотрит. Силится сказать что-то, гайки во рту перекатывает.

А наше дело – сторона, в стороне – поляна, на ней – хоровод. Монтер на руки поплевал, тонкие волосы пригладил и с нами в выпляс пустился. До второй звезды танец шел, три пота да два притопа сошло с холмов окрестных и лысин наперстных. Только после не тек кран и вода горечью на подпол не капала, подол не мочила.

Мы выплываем по улице к окну, отражаемся в нем, отходим назад, отражение тоже отходит вглубь. Мы придвигаемся ближе, отражение смещается, нависая над нами в окне и деревья и дышащая улица за нами. Улица изгибаясь в отражении поворачивает за углом, сворачивает за угол, а из-за него выглядывает продолжение улицы, а угол так и сделан, чтобы продолжение улицы встретилось с его началом. И вот это такая точка этот угол, которая позволяет встретится разным частям одного целого и слегка искривиться. Изогнувшись улица потекла дальше и мы по ней, а за нами отражение в окне ухнуло в сторону, чего мы уже не видели. Видели мы теперь только перед собой то, что было перед нами между домами, и видели оставшееся позади, если оборачивались в сторону, откуда только что пришли. Или вертели головами, пытаясь высмотреть что-то или блуждая взглядом снаружи, а внимание задерживая внутри.

В окнах проплывают такие же отражения, которое осталось за углом, там, где начало улицы стало теперь ее продолжением для людей, идущих нам на встречу. Для пешеходов, имеющих намерение свернуть за тот угол, из-за которого несколько минут назад вышли мы, не ожидая их встретить, а они вот, тоже не ожидавшие нас, так мы и прошли на встречных курсах, встретились, поравнялись и разошлись. И может быть мы сегодня уже не увидимся, может быть вообще с ними в этом месяце уже не увидимся, а возможно, если по какой-либо причине тот угол им покажется не тем, куда им хотелось попасть, они пойдут обратно, и мы тоже пойдем обратно и встретимся уже во второй раз и подумаем -- а где-то мы их уже видели, ах да, сдесь же и видели несколько минут назад. И они подумают так же или похоже подумают, если их мысли что-нибудь не отвлечет -- какое-нибудь прихотливо извивающееся отражение в окне не привлечет их, ухающее в сторону, когда они оставляют его позади.

Или есть среди идущих нам на встречу прохожих и такие, которым вообще за тот угол, из-за которого вышли мы, не нужно. Они идут себе, этого угла не замечая или даже заметив его и обратив внимание, поворачивают в другую сторону и тогда мы их уже точно не увидим. Если только эта будет не та сторона, в которую им нужно и если они знают куда им идти. Окзавшись в незнакомом квартале многие не знают куда им идти, но идти хотят, ими движет желание попасть куда-то, а то и без всякого желания слоняются по городским окрестностям, как и мы, не стремящиеся в какое-то определенное место, а скорее фланирующие.

И так много развилок в этом квартале, перекрестков и маленьких площадей с расходящимися лучами и на каждой мы рассыпаемся и где-то дальше собираемся опять, и город наполняется нашими отражениями.

Говорят, он как-то ехал на своем велосипеде, ярко спицами сверкая.

Говорили, будто ехал, переулки оглашая переливчатым звонком.

Будто ехал он, не зная, где конечный пункт движенья, знать об этом не желая.

Ехал он через поляны, через улицу из света и, усталости не зная, бодро вдавливал педали.

А прохожие такое увидав, тот час бежали громоздиться на перила, громко кепками махать.

Почтальон усатый так же проезжал ему на встречу через тернии и звезды, улыбаясь до ушей.

Через день или неделю он увидел среди леса домик с шишками на окнах и с ежами на крыльце.

Подойдя к крыльцу поближе, он подумал, это шишки, ай да окна, он сказал.

В тот же миг из дома вышел человек в трусах зеленых, в знойных розовых колготах.

Подперев ногами землю, сосны обхватив руками, человек зевнул в пол неба.

Тут же небо потемнело, заметались дико птицы и ему открылись сразу смысл и тайна мирозданья.

После этого виденья, отдохнув и подкрепившись, повернул колеса к дому, громко песню напевая.

По лесной тропинке ехал сквозь лучи косые света, что струились сквозь листву.

На такой хорошей ноте завершается поездка.

Алексей Михайлович сидел на балконе, пошевеливая пальцами ног. Звуки радио тихо лились из квартиры, смешиваясь с шуршанием улицы. Правой рукой он поглаживал кота, левой держал его под живот. Кот задергался и Алексей Михайлович опустил его на пол, потрепав загривок, и продолжил стоять, подставляя тело солнцу и теплому ветру. Тело было добротно сколоченное, местами пушистое. Нравилось ли это коту? Но тот уже шмыгнул в тенистую глубину комнаты с залитого ярким светом балкона и занялся своим. Мужчина, а Алексей Михайлович был мужчиной и не стыдился этого, расправил обе руки в стороны и сделал ими характерные движения. Крякнув присел, поднялся снова и, протяжно взвывая, потянулся.

Он почесался выше локтя и предплечье. Руки он свои любил и пользовался ими умело, лихо орудуя ими при малейшей необходимости, в чем недостатка никогда не бывало, как и сейчас, когда от мягких дуновений сразу захотелось их расправить и взмахивать ими, как крыльями небесной птицы, зажмурившись на ярком солнце, словно кот, которому чешут под подбородком. Руки в некоторых местах тоже тоже пушистые, удобные были руки. Хорошо было ими умываться холодной водой из-под крана, закрыв глаза и фыркая, представляя, что из лесного ручья эти руки зачерпывают полные пригоршни воды и вот так умывается Алексей Михайлович каждое утро перед тем, как выйти на балкон, прихватив в охапку кота, а то и без него, пошевеливая пальцами ног, только бы день выдался погожий, но никак не дождь. Если уж дождь, то чтобы теплый и с видами на скорое завершение, такие как раз летом или поздней весной бывают -- это самое балконное время, такие, что здесь еще льет, а там уже солнце и мокрый город искрится в лучах и щуриться от этого еще приятней. И тогда вот этими руками провести по волосам, взъерошить их, ударить ладонью о ладонь и раскинуть руки подставляя тело под струи дождя, как сейчас он раскинул их под теплым ветром.

Понимая, что любому предмету нужен уход, он свои руки не только скреб, но и гладил, поглаживал и следил за ними. Коту драть когтями никогда не давал и отучал его от этого в основном лаской, за что тот отвечал ему пониманием и прилежным урчанием. Осматривая свои руки Алексей Михайлович и сам готов был урчать от удовольствия обладания ими. Он посмотрел на ладонь, на подушечки и линии на ней, пошевелил пальцами и остался доволен. Руки впитывали солнечный свет и обещали через несколько дней, если такая погода простоит и дальше, приобрести легкий кремовый оттенок, а волоски, выгорев, посветлеть.

Алексей Михайлович облокотился на балконные перила, подперев рукой подбородок, и задумчиво смотрел вдаль. Он думал, что повезло ему с руками, на которые хорошо опереть голову, поставив локти на балконную ограду, чтобы удобнее было смотреть вдаль, почесывая носком правой ноги левую, о которую терся снова вышедший на балкон кот, чуть слышно тарахтя. Нога Алексей Михайловича прошлась по котовой голове, чему тот был не против, принимая участие в общем действии.

Воспоминание, что завтра приезжает Марья Петровна, расплылось улыбкой по его лицу. Он обнял кота, так что тот привзвыл, и сообщил ему об этом. Кот подумал, ну и ладно, и не такое видали. И еще подумал -- все равно буду его любить, потому что человек он хороший.

Алексей Михайлович теперь не просто смотрел вдаль, а различал там скорую встречу с подругой и ее руки у него на плечах, продолжающихся сильными предплечьями, поворотом локтя, и свои ладони на ее покачивающихся бедрах.

Григорий пригласил девушку в гости. Когда она пришла, они стали пить чай. Посидев достаточно девушка помогла раздеться Григорию и разделась сама. После этого она залезла под диван и больше не показывалась. Григорий стоял возле дивана совсем голый и просил ее, чтобы она вылезала. Была зима и ему было холодно так стоять совсем голому посреди пустой комнаты. Он дрожал, а ветер дул из оконных щелей. Девушка не отвечала, но Григорий слышал ее дыхание. Григорий обращался к ней дрожащими губами, неуютно поеживаясь. Ему подумалось, что лучше бы пригласить ее летом, в квартиру, где нет дивана. Но зимой невозможно ждать лета и это он тоже сказал ей. Он очень хотел ее увидеть, вспоминая, как они сидели на кухне и, прихлебывая чай, смотрели другу другу в глаза. Ему представлялось ее лицо, линии щек, губ и слова, которые они произносили. А она пошевелилась под диваном. Ее голос начал возникать из тишины и превращаться в песню, которую она напевала себе под нос. Григорий продолжал ее звать, их голоса смешивались в пространстве комнаты.

Дрожа и потирая плечи ладонями он не заметил, как девушка вылезла с другой стороны дивана, тихонько проползла на кухню, где, одевшись, уселась пить чай, подобрав под себя ноги и положив голову на колени. Теперь она знала о нем больше и знание разливалось по ней вместе с теплом чая. Она негромко позвала Григория по имени. Он быстро повернулся в ее сторону и пришел, попутно стащив одеяло с дивана и обмотавшись им. Она налила ему чай и поцеловала.

С первым ударом клавиши начинается день. Рассвет наполняет темноту монитора приглашающим жестом. Пальцы забегали по клавиатуре, выбивая на ткани экрана слова благодарности. Компъютер склоняет голову в низком поклоне и обнимает колени, спрямляя изгибы тела линиями своих углов. Струясь у ног, провода взбираются на бедра, подводя ко мне новые возможности. Указателем легко касаюсь цветных знаков и тихим щелчком отвечаю согласием. На столе возникает листок, слетевший с широкого языка принтера, с ровными рядами букв, нашептанных компъютером. Он дарит мне свое тепло, сдуваемое с его схем маленькими лопастями. Оно восходит ко мне, наполняя дыхание. Расправляя листок ладонью, протягиваю его через стол.

Я вдыхаю кварцевый ритм. Руки работают слаженно, внимая движению мысли. Взгляд течет плавным потоком, переваливая пороги отклонений от нормы. Груз лишних звуков опадает с открывающихся ртов, делая слияние с компъютером легче. Из-под курсора выскакивают знаки, как трассирующие пули среди яркого дня. Форма ложится к форме, обволакивая своим содержимым колышущиеся руки. Купол ладони отдает свою влагу мышиному телу, чей хвост упругими движениями уносит из-под пальцев знаки внимания, оседающие в глубине корпуса машины.

Легкая вибрация вычислений растекается по комнате. С некоторых пор я знаю его язык. Начав с коротких сообщений, теперь я могу выразить ему свои мысли и сложные желания. Он принимает их и дает мне об этом знать последовательностью экранных событий. Я догадываюсь, что за ними скрывается нечто большее и усердно пишу об этом. Свои наблюдения я обволакиваю и расставляю в ячейках на зеркальных плоскостях его дисков. Представляя себя единицей информации, я падаю на их магнитные поля, чтобы через мгновенье быть подхваченным считывающим устройством, и, соскользнув с контактов, потечь по лабиринтам соединений. Вместе с мириадами других открываю собой двери и шлюзы на пути к конечному результату.

Некоторое время спустя комната опустеет, наполнившись ничем не тревожимым ровным жужжанием. Наступивашая ночь усеет небо красными огнями невидимых приборов. Их маяки поведут меня через нахлынувший сон. В нем я составлю программу о прошедшем дне и встрече, наполнившей этот день, о соединении контактов с ладонями. Электроны потекут по артериям, разнося информацию вместе с кислородом к заждавшимся клеткам. К утру на краю сна займется свет предстоящей встречи и затрепетавшие веки впустят первый сигнал, возбуждение от которого разойдется вдоль нервных схем до кончиков пальцев, подготавливая их к касанию клавиши.

Ваня Петров готовился выйти из дому, захватив с собой папку с бумагами, разобраться с которыми он планировал уже несколько дней. Перелистав бумаги и убедившись, что ничего не забыл, вложил в папку шариковую ручку и закрыв папку на молнию, пошел в коридор и обулся. Носки и штаны поверх трусов он надел сразу после завтрака, который после некоторого пережевывания тугими глотками входил в него, пока тот стоял у окна с взглядом блуждающим по двору и стеклам в доме напротив, за которыми маячили соседи. Что думали они о Ване из своих комнат? Возможно, в этот момент Ваня представлялся им большой рыбой, медленно поводящей губами за чуть мутным стеклом. Или человеком в трусах и без майки, берущего что-то ртом из рук, но что именно из-за бликов различить было сложно. Может их головы были свободны от мыслей, как и ванина. Из деревьев в уши сыпались крики птиц, занимающиеся своими делами с неизменным шумом. Ваня одел чистую рубашку и подойдя к зеркальной глубине в прихожей пригладил волосы. И так он вышел на улицу и споро зашагал по тротуару. Обернувшись, посмотрел, нет ли машин -- машин не было -- перешел дорогу и оказался на другой стороне улицы, отороченной неширокой лужайкой. Занимался солнечный день, птицы верещали из густых крон деревьев.

Через дорогу на газоне открывался люк с торчащими ногами, поясницей и частью спины. Рядом на коленках стоял человек в каске и вглядывался в глубину, откуда, подрагивая, выходил шланг. По-видимому, это были строители монтажных работ, принявшие ответственное задание. Ваня что-то слышал о них на днях или заметил краем глаза в газете в руках пассажира на соседнем сиденьи в метро, точнее он уже не мог вспомнить.

Строители зычно гакали в люк и внимательно вслушивались в его глубину в ожидании ответа. Ответы приходили в виде глухих вдохов, смешанных с хлюпаньем и звяканьем. Монтажникам это было не впервой и они бодро продолжали ухать и гакать, пока звуки из люка не сменились поднимающимся к поверхности шумом. Ноги зашевелились, попятились от люка и вытащили за собой тело в комбинезоне и голову в оранжевой каске. Строитель отер лицо рукой и посмотрел в небо, сощурившись и почесав за ухом, а из люка уже появилась новая, пока еще безтелесная голова. Все трое подняли головы и провели ими по небу провожая тарахтение удаляющегося вертолета. Голова обрела руки и с их помощью вытащила все тело с ногами в похожем комбинезоне. Окончательно материализовавшись и утвердившись на земле, строители приняли скульптурные образы дискоболов и атлетов. Поигрывая руками и мышцами на них они стали совершать плавные движения, временами застывая в выразительных позах с напряженными мускулами и устремленными лицами. Закончили они акробатическим этюдом, в котором двое держались за руки, подбрасывая третьего высоко вверх, где тот совершал сальто и приземляясь на руки вставал, перекатившись через голову. Когда обеденный перерыв закончился, все трое попрыгали в люк и устремились в хорошо знакомое им, но совершенно Неизвестное Ване, все это время пронаблюдавшим за строителями.

В тот же день Ваня изменил все свои решения, постригся в давно присмотренной парикмахерской и перестал пить кофе с сахаром. Ботинки он вычистил мочалкой, сначала мокрой, потом протер насухо и начистил кремом. На следующее утро он вышел на улицу со стулом в руках, поставил его на лужайке рядом с люком и, усевшись нога за ногу, откинулся на спинку в ожидании. Когда часы на соседней церкви пробили восемь раз, люк открылся и оттуда показалась знакомая голова в каске. Ваня протянул голове приготовленные цветы и улыбнулся.

Голова улыбнулась в ответ и нырнула с принятыми цветами обратно. Через минуту она вернулась с остальными строителями и выложив локти на газон они приветливо посмотрели на Ваню. Заслышав звук мотора все подняли головы и их взгляды медленно заскользили поверх домов вслед взлетающему самолету. День обещал быть теплым.

Мальчик хотел получить на день рожденья кота. Погремушки и юлу ему уже вручали и ему очень хотелось настоящий подарок.

Пришел Вася и сказал: я подарю тебе стул. На нем можно сидеть, болтая ногами.
Пришла Маша и сообщила: я подарю тебе кувшин. В него можно наливать молоко и ставить цветы.
Тетя пообещала: будут тебе лыжи. Сможешь на них ездить по зимнему лесу.
Дядя собрался принести мяч. Он любил все круглое.
Бабубушка улыбаясь сказала: у меня для тебя игра.
А дедушка хитро подмигнул.

Мальчик хотел это все, но ничего не мог с собой поделать. Он начал быстро расти, так быстро, что скоро перерос свой день рожденья, ботинки, штаны, вырос из куртки, побежал на улицу и рос дальше, оставляя позади и лыжи и мяч.
Когда мальчик окончательно вырос, то пошел на городской рынок и купил кота. Теперь они живут втроем -- он, кот и воспоминания о хорошем дне рожденья. И когда к ним приходят гости, мальчик с удовольствием рассказывает о подарках, а кот терпеливо слушает и все понимает, потому что у гостей есть кое-что и для него. Через некоторое время кот подрос и наступил его день рожденья.

Мурка сказала: я принесла тебе мышь.
Васька промурлыкал: я притащил тебе всякой всячины с крыш.
Рыжик мяукнул: рыбы-рыбы!
И мяч тоже пригодился. Ведь для кота кроме поесть важны и другие котовые забавы. Потом все коты и гости много гоняли и вертелись по полу, то и дело останавливаясь громко говорили: "Поздравляем Кота Котофеевича!"

А мальчика звали Коля.

Отдай все коню, все ежам раздай. Кони смотрят в рот. Нечеловеческий у них взгляд. Чу, копыта стучат. Чу, зубных мастеров дела. За окном колышатся нивы грив. Холку глажу томной рукой. Усталая шея натруженных жил. Сколько ветра в этих ушах. Под копытами сколько камней. Сквозь пыли иней протираю глаза. Ждут, не веря себе, ежи. Того и гляди, кинутся вскачь. Топот глухой уйдет из-под ног.

Любишь ли ты копошиться в носу
Или в чаще еловой, завидев сосну,
Возгласу радости подставляешь ли грудь?

Эти вопросы, заметь, не пусты.
Как мхи под сосною скрывают жука,
Как ветер в себе несет запах хвои,
Они заключают в себе тоже такое.

Сколько мгновений нужно, чтоб тебе ответить?
В прошлый раз это было слишком. Давно это было.
Следы во мху заросли и сосна повалилась.
Силой добиться ответа я не смогу.

Кусочки коры и шишки жую, пробую на вкус.
Шагая по лесу, вопросы в уме сочиняю.
И время, когда встречу тебя, не за горами.
Тогда снова спрошу.

Днем мы живем на работе и бывает хотим есть. Бывает, что обед уже прошел, а есть хотим. Или вот так -- обеда ещё не было, а есть хочется. Некоторые хотят есть сильнее других, а кто-то хочет есть очень-очень. Тогда мы делаем разные полезные дела. Нам звонят дамы или шлют письма с перечнем возможных полезных дел. Мы сразу беремся их делать даже на голодный желудок. Если полезные дела удаются, заботливые дамы радуются и приносят нам поесть.

За одно полезное дело Дама Ти обещала принести нам пирог и, конечно, мы этому обрадовались. Но вместо пирога перепутала и принесла хомяка. Бывает что перепутала. А оказывается, не перепутала. Оказалось, что пирог съел хомяк, его то и принесла находчивая Дама Ти. Сейчас допишу эти строчки и пойду смотреть на хомяка, шутка ли, в рабочем бюро настоящий хомяк, такое и дома не каждый день увидишь! И надо бы принести ему что-то поесть. А пирог нам пообещала испечь Дама Бу. Кого-то она принесет?

Бросай это все и беги. Беги в леса, об стену, на амбразуру дзота. Займись дыхательными упражнениями, гимнастикой и парусным спортом. Каждый день получасовые лыжные прогулки, даже летом, и ты поймешь, что значит характер. Стань самым крутым велогонщиком, стань круче их. В один рост с гигантами, высеки себя в скале на месте пятого президента. Скажи -- мне насрать на вас, ребята, но одного я не потерплю -- мелочности. Сын Тевье Молочника и Фроима Грача, что он скажет о таких, как ты, что заиграет на свадьбе, вспомнив, как жил с тобой в одном блоке?

Сделай себе разок харакири, и пусть вывороченные мысли разметаются по бетонному полу. Да, это подземный гараж, теперь вставай и беги, ключи у тебя в левом кармане разодранных джинсов. И вот прямо сейчас залезь под танк и почини этот нахрен протекающий маслопровод. Тебе дадут премию. За это и за увеличение надоев. Взяв быка за рога, не упускай случая посмотреть ему в глаза, ты ведь не на бирже, сынок. Здесь тебя никто не будет ощупывать, похлопывая по бокам и задним карманам.

В их взглядах сарказм. Поставь себе планку попасть во все утренние газеты и попади в них. Твоим улыбающимся лицом вытрут помет с сиденья мотороллера, крякнув, наденут шлем и умчатся. А ты останешься лежать скомканным и в дерьме. Разогнись, на героя не налипает грязь слюнтяев. Они проходят сквозь дупла и осиные гнезда, не вынимая сигареты из рта. С той стороны их всегда ждет утренний кофе возле свежей газеты, но они, усмехнувшись, проходят мимо. И в метро в забитых вагонах они не станут шарить в карманах и прижиматься к женским спинам, ведь сегодня снова работа. А ты, ты готов стать в один ряд с вышедшими из строя?

Твои глаза щурятся от яркого света нового дня, ты тверд и уверен, ты знаешь свои шаги наперед. Сколько их осталось ещё? Тени стрелок в часах на запястье задают тебе ритм. Втягивая и выплевывая воздух, ты бежишь блок за блоком под звуки выстрелов, давя лужи тяжелыми ботинками. Мастера биатлона будут гордиться тобой и примут в свой круг. Четырежды Герой Времени и пятикратный Чемпион Пространства, кто станет тебе на грудь?

Вам чего? Мне ёгого.
Всякого и многого,
Желтого и белого.
Так бы взял и сьел его.

(Всем девушкам на ёге посвяща)